Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава

Город его развёртывался, развёртывался, развёртывался… Город его становился всеми городками сходу… и крохотными деревеньками, и исстылыми воющими мегаполисами… горными хребтами, степью, пустыней, лесом… морями, озёрами, реками… свистящими на резинке из детского кулачка звёздными системами и пылящими в песочнице под июньским дождём галактиками… Город свивался и развивался, беспрестанно меняясь, – беспрестанно меняя всё Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, что заполняло его, что грудилось ворохами бессчётными… что было кроме него, да и – в нём.

Дядя Гриша изменялся совместно с городом; совместно с городом переполняясь обличьями и обличья избывая; совместно с городом: нераздельно в нём, да и – следя со стороны. Как бы – с места не двигался, а вроде – меры не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава отыскать окутанным и истрепленным расстояниям. Где при всем этом была Елизавета – он бы сказать затруднился: время от времени он угадывал Елизавету в пролетающей мимо птице… в плывущем на утлой лодке через шторм мужчине… в перекосившейся набок башенке с черепичной крышей… в качнувшейся грозди рябины… в сверкающей капле дождика Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава… «Лизка, – другой раз хрипел он, – где ты? Иди ко мне…» Но Лизка проносилась, проносилась…

…Щелчок.

Дядя Гриша опять в своём городке, только – и только – в нём, – вне других, уводящих, личин. Но всё тут замедлилось, затруднилось.

Никакого фургона не было. Дядя Гриша немедля – с площади – двинулся по направлению к собственному Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава жилью. А – никак… Как будто – неподалеку, но никак не истрачивалось расстояние, хоть и шагал он стремительно, практически бежал! И люди…

Так показалось: всё население вываливало на улицы. Никто не теснился, – толчее не было ни мельчайшего начинанья, – а все здесь как здесь. И дядя Гриша бежал, огибая, лавируя, наступая на чьи Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава-то ноги, ударяясь о чьи-то сумки. Бежал, бежал… покуда не сообразил всю бессмысленность, нарочитую бессмысленность собственного бегучего хода. Тогда и он тормознул. И пригляделся…

Кого-либо он – знал, кого-либо – нет. Никого не знал… Знал всех, каждого… На мгновение ему примерещилось, что мечется он в большом, зеркальном изнутри Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, шаре. И зеркальное покрытие – не ровно: шероховатости, впадинки, неровности…; и отражается он соответственно – разнолико, размазанно, искажённо… Вот: все, кто вокруг… все, кто вокруг тех, кто вокруг… и т.д., и тому схожее – он. Но или он мечется в шаре, или шар мечется вокруг него… – не приостановить взора!

Дядя Гриша Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, руки воздев, потряс кулаками над массой. Никто не направил на него ни мельчайшего внимания. Разве что… Нет, показалось. Некий старичок подмигнул ему из-за афишной тумбы и здесь же скрылся. Незнакомый…

Дядя Гриша, в изнеможении, погрузился на оказавшуюся вблизи лавку. Тихонько застонал, расслабляясь, прижимая спину к упору. Так Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава вышло: он вроде бы вышел из толпы, сошёл с вертящегося круга в парке аттракционов; отсюда – из внетолпья – всё было заметнее, отчётливее, яснее. Понятнее…

Город и город. Всё как обычно: и дома, и деревья, и люди, и живность различная, обычная для каждого городка… И – не обычно: тени… тени теней Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава… одни сплошные знаки, только чуток – в одно кисейное касание – прикрывавшие души. Вообщем: что угодно в одно касание: смыслы, понятия, желания, рвения, кошмары, надежды… Можно было вшагнуть насквозь, игнорируя расстояния и преграды, – не вставая, не совершая и мельчайшего шевеления… Всюду – искры, искры, искры… ливень искр, снегопад! Слова и образы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, музыка, заветные издвиженья, – всё погружено в искры, омыто, приподнято над запрокинутостью и вздором, – письма… письма… письма…

Дядя Гриша окаменел. Лицо студенисто дёргалось. Руки тряслись на коленях, умоляя его спрятаться – ну хоть где-нибудь! – на небесах, под землёй… пусть даже – под лавкой!

Дядя Гриша удержал себя. И вновь – всмотрелся…

Вот: Письмо задело дома Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава. И стенки дома распрямились. И крыша овеялась парусами, кутая в паруса ветра. Дом приподнялся на цыпочки… дом вдохнул в полную грудь…

Вот: женщина, уткнувшись лицом в письмо, зарыдала – звучно, навзрыд… И – засмеялась, отрадно, облегчённо. И взмахнула листком. И взлетела!

Вот: кузнечик, забравшись в конверт, осознает самое главное. И Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава зелень его легка. И Луна обымает малеханького бродягу – напевает ему колыбельную.

Вот: незабудка склонилась к письму – придавила его к корням. Возросла! Окрепла! Весь мир приютился в корнях крохотной незабудки. И было миру тепло. И не беспокоился он понапрасну, а – веровал и знал.

Вот: … Вот: … Вот: … Вот: … Вот: …

Вот: вот они – слова-образы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава-и-музыка-и-издвиженья! Вот оно – Дерево-Слово! Корешки его – внемирны, ствол его – всё мирозданье, ветки его – всюду. …А и нет Дерева! – можно пройти насквозь, но сейчас – разумеется: есть, никуда не денешься… никуда и не надо деваться, разве что – прижаться покрепче…

Дядя Гриша ощутил, что кто-то ткнулся в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава его ноги, затеребил. Елизавета!

Поднял её. Придавил покрепче. Закрыл глаза.

-

«....В один прекрасный момент вечерком, в один прекрасный момент днем, в один прекрасный момент… в один прекрасный момент… – с небес сошла Птица и села на ветку около моего окна.

– Привет-привет! – прощебетала Птица. – Позволишь войти?

Я встал. Я Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава расщёлкнул створы. Я раскрыл окно, приглашая Птицу посетить наш дом.

Она вошла.

О, она никогда не покидала дома! – всегда тут была. Так же посиживала на табуретке, поджав под себя левую лапу. Так же полоскала мордашку в чашечке с чаем, выбулькивая со дна стайки сияниеучих пузырей. Ничем не смущалась, ни откуда Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава не испытывала беспокойства, – всё знакомо, издавна знакомо, давным-давно знакомо…» …

-

Елизавета неспокойно заворочалась. Дядя Гриша открыл глаза. …Рядом с ним, на крае лавки, посиживал большой улыбчивый медведь, с широким круглым подносом в лапах. На подносе стояли две чашечки, полные чая, вазочка с печеньем, кувшинчик с молоком…

Дядя Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава Гриша не опешил. …Нет, он опешил, естественно, но вкупе с тем – принял это как само собой разумеющееся. По-настоящему поражало его только собственное не-удивление: видно, здорово переменился!.. Сколько он тут? И сколько – чего? – часов, дней?.. И сколько тут – кто?.. Он не прекрасно осознавал – кто он, но помнил: на руках у Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава него собачка по имени Елизавета, они живут совместно, в одной квартире… (Где?)

– Я вам – того… – пробасил медведь. – Я вам – чайку принёс! Откушайте, добрые прохожие, не побрезгуйте!

Медведь поставил поднос на лавку и приглашающе качнул лапой. Елизавета здесь же спрыгнула с коленей, подпрыгнула к подносу, и, прихлебнув Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава из чашечки чаёк, выхватила из вазочки печенюшку. Захрустела.

– Я и не знал, Лизанька, что ты чай пьёшь… – подивился дядя Гриша. – Ты умница! Чай – он всегда к месту.

Он взял с подноса одну из чашек, капнул туда малость молока и с наслаждением сделал несколько глотков.

– Это ты верно! – хлопнул себя по колену Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава медведь. – Чай – он… – Медведь придавил лапы к груди и выпятил губки; приметно было, что его обуревают сильные чувства, но выразить их у него никак не выходило. – Он…

Медведь от натуги даже застонал.

– Чай – это чай, – утверждающе тявкнула Елизавета. – И этого довольно!

– Точно! – выдохнув, грохотнул медведь. – Молодец! – Наклонился Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава к дяде Грише: – С умной зверюгой квартируешь, завидую!

– Не нужно, – попросил дядя Гриша и поставил пустую чашечку на поднос. – Мы хоть и вкупе квартируем, но вот – где… Непонятно где!

– Разберёмся, – протявкала Елизавета и цапнула ещё одно печенье. – Как-нибудь найдём!

Медведь неуверенно поёрзал на лавке.

– Если желаете – сможете у нас переночевать Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава. В Чайном Домике На Болотах.

– Хм… – заинтересовался дядя Гриша. – На болотах? А я и не знал, что кое-где тут есть болота! Всю жизнь прожил – не знал…

– Оно – глядя как… – помялся медведь. – Когда – есть, когда – нету… Болота, они – у-у-у-у-у…!

– Это ваше жилье? – спросил дядя Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава Гриша.

– Ну что ты, что ты, – заулыбался медведь. – Чайный Домик – он для всех! Везде…

Вышло не очень понятно, но переспрашивать никто не стал.

– Правда, не знаю, попадёте ли вы туда…

И, как сказалось «туда», медведь и поднос пропали.

Дядя Гриша, к собственному удивлению, снова не опешил.

– Чаю попили Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава – и хорошо! Правильно? – спросил он Елизавету.

– Ага! – подтвердила Елизавета и запрыгнула назад на колени. Заворочалась, устраиваясь поудобнее.

– …Но если будете рядом – входите! – послышался откуда-то издалека глас медведя. Глас витал вроде бы сам по для себя, не стесняясь тем, что медведя при нём не было. – Мы будем рады!

Дядя Гриша вновь закрыл Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава глаза. Погладил, ероша мягенькую покладистую шерсть, Елизавету…

Письма…

-

«…Кресло так надёжно, так призывно скрипнуло… Ох!

…Я уютственно – крепче, крепче – втёрся в кресло. И беспечно стало пояснице моей, стало тепло спине, приятно плечам. Слева – журнальный столик, и чашечка чая на нём, и книжки облизь чайного пара. Справа Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава – люстра, шкафы, ковёр… широкий карий коридор, мерцающий чуток, замерший в неспешной проливи ниспадающих ниц одежд… письменный стол – упрямая верная терпеливая горсть. Впереди – телек. И телек включён. На дисплее тревожные парящие музыканты, строго отблёскивающие инструменты… звук – немножко, – и музыка Глюка неторопливо – шурша, распрямляясь – и так осторожно! так близко! – заполняет комнату Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава.

По ту сторону окна – осень. По ту сторону окна озари – я, обмявший кресло, закрывший глаза, облокотившийся лицом о музыку.

Не раскрывая глаз – я протянул руку к чашечке… к чаю… Рука никак не могла ошибиться: тут были не вёрсты, а см, и чашечка стояла на этом самом месте – изо денька Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава в денек – годами. Рука никак не могла ошибиться, но ведь вот: не задела жаркого стекла, – погрузилась в шорох и воду.

Я открыл глаза. Столик был завален жёлтою, красною, бурою осенней листвой, и все округи – на сколько хватало взора – в листве, и лёгкий, чуть приметный запах прели омывал мою руку, тёрся в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава неё, вжимался холодным носом новорождённого щенка. Телек был выключен, музыканты канули, но музыка – музыка так крепко, так неизбывно заполнила комнату, что стоило только пошевелиться – и гроздья сверкающих лепетных звуков разбрызгивались по сторонам зияющим обилием, и здесь же стягивались назад. Так: где – ты, где – музыка? – поди разбери! Ну Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава и для чего разбирать…»

Человек очнулся. Человек осмотрелся по сторонам. Человек поглядел на заваленную листьями комнату. Не было ошеломления во взоре его: всё обычно, всё так и должно быть… всё так знакомо! Вот: чашечка… всё так и должно быть: сухие стены облеплены старенькой разъерошенной сетью, на деньке – семечки неизвестных травок… может быть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава – событий… может быть – ветра… Стопа книжек обрушена; верхняя книжка раскрыта, и сверкающие строчки перемешаны с осиновой, с ясеневой листвой…

Зазвонил телефон. Человек нехотя, упираясь руками в локотники покинул кресло. Нерасторопно, с удовольствием зашаркал в разноцветном, шуршащем, льнущемся. Коснулся телефона. Снял трубку.

– Алло, Медвежонок… Где ты? …Привет Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава!

«Какой знакомый глас… Кто это? Откуда?»

– Привет… А у меня – всё листвой завалило…

– …?

– Просто кругом – листва! А?

– Медвежонок, ты меня не вызнал…

– Вызнал! – «Какой знакомый, знакомый глас…» – …А кто ты?

Протяжно, тошно заныли нередкие гудки. Тот, кто звонил – положил трубку. Наверняка, растерял, наверняка, выронил то, с чем звонил. На данный момент, должно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава быть, елозит по полу около телефона, отыскивает…» …

-

Дядя Гриша, не раскрывая глаз, покрепче притиснул Елизавету. Елизавета признательно потёрлась о рукав.

-

…«…и осень, осень, осень… …и зима, зима, зима…

Я вышел из дома, и – побежал, побежал… в осень, в зиму! – закутываясь (да!) в их, барахтаясь в их, переполняясь Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава ими.

Ты знаешь, они – одновременны и великолепны, в особенности если выбрасывать-выхохатывать во все попадающиеся по дороге урны – видном, осыпью легчайшей – тучное надсадное многоножье-многоличье, – уличную шерсть, человековые перетопты. Не ударяться – нет! – не спотыкаться о визгливые сумерки витрин и маркетинговых расплясов, не оскальзываться, не падать… А – так: скользить в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава облесках стареющего ноября – в декабрь! в декабрь! – зачёрпывать – ах! – груды сиянные собственных отражений; омыться-облечься рассыпушками льда и солнца, перезвонами льда и луны; скользить-вглядываться. Да-да-да!

Бежать, бежать, бежать. Бежать взаправдашне! Бежать мимолётно, но – насущно, касаясь проливью пальцев и жизни узкого картона кирпичных стенок – улиц – улиц – трепещущих Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава локонов городка. Бежать, бежать, и, остановившись, – осознание: вот: в е т е р …

…Ты смотришь в небеса, в небесах – деревья: они высочайшие, их лица добры и волшебны. Ты смотришь в землю, там – облака; облака прятаются и отыскивают, взоры их смешливы, взоры их горячи, – отовсюду весёлые мордашки. Смотришь вдосталь, и ещё – столько Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава же, и ещё – в припас. Смотрением своим – шарик воздушный! – меж землёй и небом, на пронзительных певных руках горизонта.

…Ах! – танцуют на карнизах медведи!

Ты не замечал?

Вот: танцуют на карнизах медведи! Танцуют, танцуют – и на карнизах и на облаках. Танцуют, бряцают на гуслях, звонят в колокольцы, дуют-раздувают в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава пёстрые лопотливые свирельки. …Вот: наплясались; расселись по веткам древесным – думать-передумывать мир.

…Стоит для тебя прохлаждаться?

Нам…» …

-

«Иви, Иви, малыш!..»

-

«марево… марево… месиво… : что все-таки мне делать с тобой?

нам

…рты разинуты… но – беззвучье

ты проходишь мимо разинутых ртов

мимо выпученных невидящих глаз

за тобой захлопываются тыщи калиток

и тыщи калиток Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава распахиваются

(это игра)

возникают-и-изникают смерчи

моря-океаны чередуются с гроздьями гор

(это игра)

это игра

марево… марево… месиво…

это игра и ей всё равно и ей нереально без каждого из играющих

это игра и дорога в сторону-прочь – слеплена из карнизов

(что все-таки нам делать с тобой)

…это уже – не игра

…это – карнизы

…вот мы и делаем»

-

…«…Любая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава дорога каждого городка, любая тропка каждого внегородья – скрученный исстылый крик. Позёмка, сухая, звенящая – из каждого времени года; позёмка сбивает следы в неухоженный большой ком, и – из кома – полозьевый след, призрак следа, – вихрящиеся недлинные ленты на глобальном шесте. Ленты дёргаются и щёлкают, ленты отрясают излишек оскомины и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава наваждений, ленты скорбят и ликуют… Тут каждой персоне – время и место, настолько же недолговечное, но имеющее просвет.

Слышишь? – мир человеков дрогнул и занемел. То – занемелость сбитого в пропасть прыжка, сбитость свою несущего вначале и нерасторжно, в сбитости – истекаемого, но из истекаемости – слепленного вновь. Вот: текущая кровь густа, переливна, дальше – полупрозрачные хрусткие Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава шарики, трущиеся сияниеучими боками о шершавые языки изморози, дальше – ветер и мёд, несомые заботливо, да и истрясываемые везде. Слышишь? – мир человеков вздрогнул и возроптал. Возроптал, стиснул чугунные кулачонки, залопотал плаксиво и горестно. …Но – не опешил. Не улыбнулся. Не приник. Даже – не попробовал поглядеть в зеркало…

…Ты взгляни в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава окно, взгляни! По ту сторону окна – зеркало…

Вот: вне излишних движений – только наклонившись – выловить от стоп горсточку милой пыли, – дунуть в ладонь – с ладошки, – овеять зеркало – на мгновение закрепить фигуры… и преломленье фигур… и зряшность текущих имён…»

-

К-ПШС«З»

«из ЛЕТОПИСЕЙ ЧАЙНОГО ДОМИКА НА БОЛОТАХ» (кусок)

– В слове «чай Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава» живойёт печаль. А ещё она живойёт – в лужах и парусных кораблях… !Не ходите по лужам, не заглядывайтесь на парусные корабли и не пейте чай, – и вам обещана положительная, богатая моральным комфортом и всяческими сладостными благами жизнь. …Вы, естественно, сможете проигнорировать моё мировоззрение, невзирая на его разумность, и, я бы даже Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава произнес, выстраданность…

За столом хихикнули.

– Да-да, конкретно выстраданность! – вскинулся с сердитым оживлением Страус. – И я не вижу ничего забавного! …Почему вы хихикаете!?

Никто больше не хихикал. Как так? – взяли и оскорбили!.. плохо это.

Обидевшемуся здесь же придвинули блюдечко с малиновым вареньем, а сидячая по соседству древняя Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава толстая Жаба – ложку свою кропотливо вылизав и продув – Страусу её торжественно вручила. И Страус сходу закончил дуться. И стал пить чай, заедая каждый чайный прихлёб вареньевым услажденьем.

– А что вы думаете, – вновь заговорил он, – вот я, к примеру, всегда грезил быть антилопой. …Не то, что – быть страусом ужаснее Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, а так: охото и всё здесь! Но, – Страус закатил глаза ввысь, глас его стал глух и тяжёл, – я пью чай, а почему: не стать мне никогда антилопою! никогда…

– Ведь вот катастрофа! – заперешёптывались Зелёные Мыши на далеком конце стола. – Таковой видный мужик – и такая катастрофа!..

– Да! – звучно гаркнул Барсук. При всем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава этом он энергично махнул лапой и скувырнул на пол узорчатую шляпку, в какой лежали конфеты. – Сплошная хреновина!

И все как-то сходу озадачились, как-то сходу погрустнели, задумчивыми стали, тихими… И поданные на стол чайники с жарким кипяточком – здесь же – стали остывать и покрываться изморозью.

Видать, печаль пробралась…

-

А Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава Страус встал из-за стола, натянул глубже кепку и вышел во двор. Он поглядел на туман, закутавший в себя Болота, и заорал в туман, далеко-далеко вперёд вытягивая – как будто б малый росток возжелавший просочиться к звёздам – шейку.

…А сидячим в Домике показалось, что это кричатся чудесные слова на языке антилопьем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, не ведомом никому из собравшихся. Эти слова антилопам очень необходимы: без их они никогда не могли бы преобразовываться в страусов.» …

(конец куска)

-

Город не направлял на дядю Гришу ни мельчайшего внимания. Он и был им – дядей Гришей, но в отличие от того, кем он был – знал о Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава том. Город истягивался, растряхивая геометрическую вязь; квадраты, круги, треугольники, таинственные многоугольные фигуры – пороша, сухая трескучая позёмка, электронная лампочка на запачканном известью потолке, осознающая себя солнцем… Истягиваясь – утверждал намёк на линию: узкая царапинка, призывающая к съединению всякий разобщённый кусок в правильном внефигурье.

…Но город был. Возносились кварталы; дрожали сомкнутые асфальтом корешки деревьев Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава; под броским светом фонарей – игнорируя свет – толпились личины. Кое-где тут свершались одичавшие дела: приходили люди, и уходили люди… – и не знали люди, для чего они приходят и для чего они уходят. Кое-где тут засовывали руки в кармашки, чтоб украсть либо дать, испытывая и в том и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава в другом – тоску, отчуждение, покорность. Кое-где тут падали на колени – сокрушаясь, выпрашивая, сожалея; и колени были разбиты, и колени были грязны… – звёзды не отражались в их.

…Но городка не было. Но: горстка взвихрённого праха, вращающаяся грозовая воронка, поднимающая в мыслимое и возможное линялую хрупкую лавку, со стёршимся инвентарным номером Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава… Дядя Гриша посиживал тихо. Расслабленно дремала в гнезде его рук Елизавета. …И колени их были чисты, и звёзды не чуждались приблизиться к ним.

-

«…И произнес Огурец – Луне:

– Всё из несуществующего появляется и, осуществлённое, – не существует… Но, несуществующее, – почему?

– Нет, нет… – отвечала Луна, – это только зыбь… зыбь…

– Но Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава почему, почему? и откуда? – беспокоился Огурец. – Ах, мне так надоело болтаться меж землёй и небом! – посетовал он.

– Нет, нет… – отвечала Луна, – это только зыбь… зыбь…

– Но почему, почему!?!

Огурец беспокоился, руки вздымал к луне.

А Луна светила, светила…

И было – всё… » …

-

К-ПШС«З»

«из ЛЕТОПИСЕЙ ЧАЙНОГО ДОМИКА Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава НА БОЛОТАХ» (кусок)

Все, кто направлялся к Домику, сначала Домика и не лицезрели, а лицезрели: …море… лес… болота… или отмель, или островок среди болот… а на островке – ярко горел костёр.

Свет костра виден был отовсюду, – из хоть какой дали, при хоть какой погоде. …И всяк добиравшийся сюда – нездоровой либо одинокий (просто Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава – заплутавший…) – осознавал: он ДОМА.

Шли… летели… плыли… ползли…

-

…А сходу за Болотами – начиналось море.

Среди Болот стоявший Чайный Домик – стоял на пузырчатом высочайшем пригорке, и море (оно перемешивалось с горизонтом, как заварка с кипяточком) видно было прекрасно. Глядеть на него нравилось всем.

В пору туманов на чаепитие наведывались Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава чайки; рассказы их были сбивчивы и непонятны, но это никого не смущало. Да ведь и так всё ясно!: уж если в руках чашечка с ароматным напитком, а речь кувыркается и не находит для себя опоры, то повествование может быть только о тумане. Слушали чаек пристально, – никто не возился, не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава выпрашивал для себя лишнюю конфету и не падал под стол для пущего наслаждения и энтузиазма. Разве что – встанет другая зверюшка, тихонько подойдёт к окошку, откроет форточку – ну и выцепит лапкой снаружи комочек тумана; поглядит, понюхает, облизнёт разок-другой – и засунет комочек для себя в чашечку. А там уж, прихлёбывая чаёк Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава с туманом, вернётся к столу – дослушивать.

Несколько раз забредали заокеанские водяные с далеких островов. Они посиживали строго и молчком, зато хвосты их, усеянные ракушками и разноцветными корешками кораллов, смешливо подрагивали, постукивали, то и дело карабкались по шторам, но тоже – не гласили ни слова.

…И многие другие собирались тут Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, в Чайном Домике, где приветливо пощелкивали угли в жаровнях, где все были добры, все были увлекательны друг дружке.

А по ту сторону окон – похлюпывали Болота, нежно и светло. А за Болотами – шипело, накренивалось море, обязательно к чему-то готовясь, но ничего – ничего! – не говоря наперёд. …….

(конец куска)

-

Письма Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава… письма… письма…

-

«…Послушай, послушай! эй! – никогда не мой полы, нет! Не суматошься веником, не шваркай тяжёлой разбухшей тряпкой во всякое место. Вот: разберись в следах; присмотрись, принюхайся, прикоснись к каждому следу. Им нужно это. Это нужно для тебя. Нет никого в том пространстве, где люди неосмысленны и неосмотрительны в исступленном затирании, кому Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава это не было бы необходимо.

Следы копошатся, затейливо виясь, таинственно переплетаясь... Следы копошатся, шелестят, шелестят, шелестят внемерными осмысленными телами, вытягивают тонкие быстрые руки к памяти, к эху, к ветрам… Следы вступают в ветер, и ветер – с этого момента – на темечке прозрачном твоего жилья, и из ветра – речь.

Всё Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, что насущно для тебя, всё, чем осыпаны-облеплены спина твоя и затылок, всё, что исподволь-повелительно-жалобно указует для тебя со всякого указующего возвышения – твоё поспешанье в-туда-и-так – здесь, тут, на данный момент.

О, так отведи тряпку! Так отложи её, и дай – в высыхании – насладиться ветром!... О!: ветром Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава… ветром… судьбой…

Вот: из мусорного ведра грохочет будильник. Будильник предъявлен ведром, ведром осмыслен. И на каждой цифре дрожащего циферблата – твоё время.

(Центр Мироздания проступает там, где осознаётся.

Это – задача идущему правильно.

Не стоит разыскивать месяц в небе. Даже если приложить лесенку ко всякому небесному месту – месяц ты Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава не найдёшь; а и не плачь, – для чего утруждался и утруждал? Месяц отыскивай в лужах.

Хочешь прямо стоять, – стой. Но только осознай прямизну собственного стояния.

Месяц – всюду. Подушка жёлтому лебедю. Изнанка твоих кармашков.

Если грязь на твоих рукавах – к чему твоя хижина у водопада? К чему на крыше крутится флюгер?

Умоешь Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава лицо – полотенце минуй. Оно поприветствует тебя!)

Говорю: бровям – возлетанье. С того ли крылья?

Может.

Может быть и так.

…Да.

Говорю. Каждое слово делится на два.

Молчу. Слова неразделимы. Бусинки. …Пока не переполнят нить.» …

-

Письма… письма… письма… письма… письма…

-

«Я посиживал на горе и рыдал… рыдал… А и совсем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава и не понятно: в откуда? с чего?; но вот – плакалось, – приходило откуда-то из-за спины туманом, моросью светлой. Казалось, вроде и напрасно: не о чем, не из-за чего… а вроде и нет, не напрасно, – теплело.

Так денек прошёл, и ещё денек… и прошёл век. Так Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава. Совершенно не желалось вставать, покидать место это (славное!), совершенно не хотелось делать длительных движений, трепать подошвами плоть земную (да…) (всякую…). Крепко вселся.

…Но… – но! – но поглядел я со стороны (ах! – это я смотрю со стороны!): нет меня; внимательствуюсь: …только тень моя – позёмкой – взметнулась, брызнула со горы… разве? – развеялась… (а и не было Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава её)…

…Дальше: вот и не стало нужды рыдать. Ах так!

Что-то переменилось.

Поднялся – поднялся! – я со горы. Нет меня, – подняться было просто. Поднялся, и – полетел.

Я полетел в настоящую сторону. Туда и лечу.

Что-то переменилось» …

-

…И не денек прошёл, и не боль… И не зверек пришёл, и не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава снег…

Человек на камне лежит, человек на камне дрожит, и отрисовывают на камне тень – собственной руки…

…Сейчас – так:

-

К-ПШС«З»

«из ЛЕТОПИСЕЙ ЧАЙНОГО ДОМИКА НА БОЛОТАХ» (кусок)

– Не пытайтесь вместить водопад в кофейную чашечку, – умоляюще прошептал Окунь Белоснежной Сове. – Не пытайтесь – и всё здесь! И водопад Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, рванувшись к сосуду, которому заполниться не воспрепядствовало бы, не обретёт себе вместилища, и кофейная чашечка собственного малого объёма никак не заполнит, так как сила потока в её – чашкиных – масштабах так массивна и быстра, что разве только пара-тройка брызг где-нибудь на донышке и остается.

– Э, голубчик… – пробулькала набранным в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава рот чаем Белоснежная Сова, – водопад-то всё равно имеет место. А то, что перед ним заместо впадины, достойной обратится морем, оказалась вдруг малая кофейная чашечка – это неудачливо, это обидно, это больно, в конце концов! – но что это меняет? Водопад-то низвергается! на то он и водопад.

– Да Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава, но ведь может быть и такое: водопад, заместо брызг на деньке чашечки – оставит от чашечки одни осколки, включив их в брызги собственного шлейфа!

– Либо порежется о их, – тихонько проговорила Сова. – Порежется и умрёт… И сколько нуждающихся в нём погибнет тогда от жажды – я сосчитать не берусь. Если я выложу для Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава счёта все-все свои перья – тогда и не берусь, нет…

– Ну уж это удивительно вы гласите! – загорячился Окунь. – Смерть многих и смерть одной чашечки тут равны! не бывает осколков много либо не достаточно, бывают просто: осколки. …По малости собственной чашечка могла и не осознавать, что перед ней такое, но водопад, водопад Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава! – мудрейший и сострадающий в многонесомости собственной, – он-то мог утишиться!!

Белоснежная Сова вздохнула и успокаивающе похлопала Окуня по встрёпанной чешуе.

– И мудрейший, и сострадающий направляет свои шаги туда, куда им предопределено быть направленными, отлично понимая, что может раздавить подошвами собственных башмак муравья либо сломать ветку, продираясь через кустики Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 22 глава. Ему плохо от этого, ему больно, сердечко его рыдает… но что он в состоянии сделать? – идти-то нужно.

– Это куда же?!?! – рявкнул Окунь совершенно уж ни к месту.

– Эй, куда вы там собрались, – стало раздаваться со всех боков, – не стоит! не стоит! оставайтесь с нами.


ti-svistni-tebya-ne-zastavlyu-ya-zhdat.html
ti-vedyosh-sebya-kak-vechnaya-zhertva.html
ti-vishel-iz-kvartiri-na-2-5-minut-zakroj-ee-na-klyuch-dazhe-esli-ti-budesh-videt-dver.html