Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава

Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава

А ещё – ветер.

– Тьфу! – Бабушка замотала головой, замахала на снег руками. – Зима, что ли?

– Что?..

Ветер съёрзывал звуки; звуки неслись нечёткой развейной гурьбой – пляс, пляс! сплошная шушара!

– Я говорю: зима, что ли, началась!? – закричала, сутулясь под ветром, бабушка. – А?.. Этого ещё не хватало!

– Нет, не думаю… – Мать пристально огляделась вокруг. – Тепло!

И Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава вправду: снег ли, песок, другая какая блистающая мелюзга, – а вот не холодно, даже не знобко. Но…

А всё-таки, это была зима. И то, что падало на одежку, высветляя, расцвечивая её – снежинки; ну как, как их не выяснить? И то, что виделось сугробами, – трепетные, трепетные блуждающие Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава дюны, – сугробы, ну естественно сугробы! И застывшие – гулом ли льда, мрамора… – лица; многие, многие лица тех, кого не было, но кто – вот они, и так задрогли…

– Давай, говорю, выбираться отсюда как-нибудь! – заорала через ветер бабушка.

Мать даже отпрянула. В полном безветрие, при отсутствии любых удержаний – вопль прозвучал громко Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Бабушка покачнулась; как будто – стояла словами о ветер опёршись, а ушёл ветер – ушла и опора.

Тишь… Нет, не тишь – тишина.

Равнина. Равнина разлеглась безграничным столом, и все, кто собрались за этим столом, собрались по кличу; собрались – все. Вот они: нет никого, но они все, естественно, тут – ждут только невидимого щелчка Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, дающего команду и направление, призывающего в мимолётную ясность.

Тишина.

…Белоснежная, протяжно белоснежная равнина…

…Место разомкнулось и сомкнулось – сразу; выпятилось линзой. Смотри во все глаза – всё равно ничего не узреешь: всё перед носом; а и обучайся вглядываться… Ну и ну! вот оно как: заприметилось, озарилось! Приблизила линза то, что Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава было и так близко, а может быть – отодвинула, позволяя узреть, объять, прикоснуться рукою.

О! …И слепилось, слепилось почти все – в лицо одно, измождённое, призрачное, сырое. Как будто бы: вырвалось, выплеснулось из пучин, вне клика и взора, – застыло в броске над пучиной. И – вновь: разлепилось-распалось множьем неисчислимым; упёрлось; вскочило на Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава лапы; бросилось.

Вот: полыхнулся, разлиновывая, квадратя, гудящий рынок; разлёгся неоглядно; заполнил. Торг. Торг. Торг. Здесь и продают; здесь и приобретают; здесь и всходят на прилавки, весы, подносы. Одно лицо, размазанное на бессчётье витрин, кармашков, локтей, подмостков. Вот! вот! – и здесь: дзинькают, шуршат, чмокают, хрипят, булькают, скрежетают. Одно лицо Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава… набухшее… впавшее… заплёснутое в шипящую дымку…

И люди и камешки и животные и птицы. И жучки. И бактерии различные. И древеса и травки. И звёзды…

Вот: вспух, проливаясь румянцем, взрыв, и удар, и вопль. Завыли барабаны. Сщёлкнулись, впрямляясь в линию, каблуки. Заплясали, всхохатывая, проволочные гримасы. Взревело – прогикиваясь – нахрапистое, продувное, – зашлось, блескотея Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, багрянцем, застучало лязгающими кастаньетами. А отовсюду – силуэты, силуэты, силуэты… заламывающие руки – сито, сито – рваные флаги… острые рыдающие клыки...

Вот: взорлились; забились в истерике на высочайшей трибуне, вздыбились на пьедестале. А оттуда – оттуда!: нету ничего в ладошках, хоть и протянуты ладошки щедротной плетенкой, а и всё что есть – кража да Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава обижанье. Ох! поблескивают… ох, тускнеют глазёнки… немотствует обильная речь… обминается, ямится сердечко о решёчеткие узлы. Эй! Эй! Эй…

Грянули и разбежались, крутясь, дома. Что все-таки это было? – так разбегаются из нитяного хоровода бусины: цок-шлёп, цок-шлёп-шлёп; разбежались, покрутились, застыли на непредсказуемых, но заблаговременно определённых точках Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Всякие, всякие дома. Были и небоскрёбы, с сумасшедше запрокинутой в высь сияниеучей вереницей окон; были и коренастые хижины; омшелые оскалы крепостей; невеселая блеклая просыпь фабричных строений; были дворцы и храмы всяческих толков, расцветок, символик… И т. д. и т. п. И – разливанное море крыш, овеянных барашковой рябью флюгеров, колоколен, шпилей, проводов, проводов, проводов Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава… барельефов и гнёзд, сквозняков, цветов… Кто привёл их сюда? Кто их соединил? Никто; разбежались бусины с нити, застыли.

Застыли и путницы. Прочно прижались друг к другу, истошные, вытаращенные.

Ээ-эээй! Э-гэ-гэ-гэ-гэй! Заплясала бурливая шальная масса. Грянул и выстелился, – но куда? но где Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава? – осиплый орудийный лай. Закинулись, зачадили приторные трескучие песнопения. Заходили ходуном изгороди, стенки, колоннады, скульптуры, флагштоки с вспяченными знамёнами, прилавки, надгробья. Шумнулся птичий дребезг. Качнулись деревья, травки.

– Это мы… – шепнула мать.

– Кто – мы?.. – отшепнулась бабушка.

– Мы… я… – Мать усильно провела обмякшей рукою по лицу, как будто стирая, стряхивая какую-то невидимую Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, но плотную преграду, преграду-заслон. – Я что-то сообразила; только сейчас, сейчас, а кажется – издавна в это стучалась, всю жизнь к этому шла, только – не знала…!

– Ох, да о чём ты?

– Об этом, – мать неопределённо махнула рукою, вроде бы очертив обмахом всё – всё, что было в ней и всё Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, что было вокруг.

– Чего там осознавать, – через подступившие слёзы пробормотала бабушка. – Это ж у нас горячка. На данный момент приедут санитары в шапочках, в белоснежных халатиках и отвезут нас в спокойное место. Там нам тоже дадут халатики… безвозмездно…

Бабушка всхлипнула.

– Да что ты! – Мать нежно, крепко-крепко обняла Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава её. – Перестань. Прислушайся…

Бабушка не прислушалась; бабушка вскинулась, отстраняясь:

– Это всё тот дед накуролесил! Проходимец он и чернокнижник, вот что!

– А я думаю, это мы сами, – тихо проговорила мать. – Не знаю, почему, не знаю, как, но – мы. А старик – он нам просто посодействовать желал.

Бабушка всплеснула руками.

– Посодействовать? – ну Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава и ну!

А масса всё кипела, кипела, ходуном исхаживалась вокруг. И вроде не праздничек какой, не ярмарка, не война, не представленье, а – так: всё сходу, и всё-что-сразу – всюду, кишмя, до краёв. Сплошная нервотрёпка. Сплошное облизывание да клокотанье.

Путешественниц же – не обижали; не замечали как-то, обходили стороной. И чтоб толкнуть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава разок, другой – так нет, – исхитрялись огибать, даже на бегу, даже в сплошном, самооглушительном дёрганье-кривлянье. Как будто: не вовлекая – ни-ни! – и даже отодвигая, отсеивая, – дескать: не время… не место… ну и ни к чему. …А суматошились очень уж знакомо, обычно, но от привычности этой кликом хотелось Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава путницам орать, под землю провалиться, за облака взмыть.

Мучилась, мучилась мать своим пребыванием тут, да и – кое-где издалека – радовалась ему. Думалось-печалилось: всё тут – практически – ненастоящее, всё тут напрасное, нездоровое; радовалась: я вижу, вижу, вижу это! мои глаза открыты… ну, может быть, не открыты, но – открываются! Я не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава знаю, почему конкретно мы тут оказались, такие отчётливые в «здесь», не знаю как (и как вернёмся? и куда?), но знаю, знаю, знаю – для чего! …А рядом – близкий мой человек, моя родная, моя отменная, и потому я не могу ужаснуться, не могу ослабнуть – нет ни мельчайшей зацепки, ни мельчайшей способности к падению Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, никаких обстоятельств для незрячести!

…Утомилась… Ну утомилась… Ну так утомилась бабушка, удержу нет! Да поди – вон как полагалось: повстречать бы того старенького морочника – да лохмы бы ему под дикобраза… под дикобраза зачесать! Грезилось: доберусь, придвинусь, – тут-то тебя, после, и гиппопотам ужаснется! Тут-то…! Да, правильно, не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава в старикашке всё дело… правильно, не в нём… А вдруг? Уж больно затейлив, затаён… больно замысловат, сморчок-надсмеяльник… Ох-ты, ну и человек ли? – у-у-у! Как, спроси у него паспорт… Почтальон!

– А-ай!!!

Мать и бабушка вскрикнули практически сразу. Ну как не вскрикнешь: на мгновение путешественниц накрыла большая кляксистая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава тень, и – здесь же – к их ногам из поднебесья шлёпнулся человек… Ну и был бы то человек! – вот конкретно… – куда там!: знакомый старичок-озорник, а не какой-либо там, не кто-либо…; старичок посиживал, обширно раскинув тощие ножонки, ладошками в мостовую упёршись и таращился в небеса. Мать с Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава бабушкой тоже поглядели…

Все небеса были утыканы-заплёснуты разномастными, разноразмерными, разноликими летательными приспособлениями. Мерцали, отблёскивая, каруселясь, огромные стрекозиные крылья, мигающие обводы тарелкообразных аппаратов, зонты вертолётных пропеллеров, переливчатые шлейфовые оборки неслыханных дирижаблей, глянцевые бока гроздьево свитых над малеханькими одноместными креслами воздушных шариков… И ещё… И ещё! С какого конкретно приспособления Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава и почему упал неугомонный летун – осталось загадкой. ...Вобщем, бабушке пришло в голову, что его просто выкинули, за въедливость, за… – ха-ха! – ну, к примеру, хоть вон с той шестикрылой кареты, дверца которой была распахнута, а из распаха висела в их сторону кудлатая кривлючая рожица с дразнительно высунутым Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава языком.

– Загрустили, девки? – старичок бодро вскочил на ноги, и лучисто – во всю пасть – улыбнулся.

– Здрасти, – неуверенно поклонилась мать.

– И для тебя не хворать, кросотка, – отрадно ответствовал старичок.

– Вы не ушиблись? Как вы себя чувствуете? – обеспокоенно осведомилась мать.

– В такой-то компании? – да потрясающе! Потрясающе!! – Старичок заозирался. – Ну и народу Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава здесь у вас понапёрло, девицы, прямо-таки ни охнуть, ни поспать. Вам что, заняться больше нечем?

Мать отчего-то засмущалась. Непонятные слова старика были ей кое-чем понятны, хотя она ещё и не могла осознать – чем.

Старичок укоризненно покачал головой.

– Давай сюда паспорт! – внезапно (даже для самой себя) выкрикнула Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава бабушка. – Давай, давай! Демонстрируй!

– Че-го? – удивился старичок.

– Паспорт, говорю… – с просевшей решительностью повторила бабушка.

Путницы переглянулись.

– Мать, ну что ты!

– Ничего, ничего, дочка, пусть покажет…

Тут – как-то пропустили они, как-то перескочило, – но старика, фактически, уже не было, а была тётка. Та. Здоровенная!

– А ты хулиганка… – неодобрительно прогудела тётка Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. – Ну хулиганка, и всё здесь!

– А я говорю, демонстрируй паспорт, – испуганно упёрлась бабушка.

Тётка обернулась по сторонам. Быстро метнулась, выцепив из толпы какого-то коротышку в лязгающих звонких доспехах. Из-под поднятого шлемного забрала сверкали колющиеся строгие глазки.

– Сеньор рыцарь, сеньор рыцарь! – басисто заголосила тётка, ухватисто волоча Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава лязгающего коротышку к компании. – Помогите прелестной даме! Эта плохая девченка, – здесь она тыкнула в оторопевшую бабушку пальцем, – меня оскорбляет. Всё чего-то просит, просит… Прохода не даёт!

– Выкуп просит? – деловито прищурился рыцарь. – Разбойница?

– Хулиганка! – рявкнула тётка.

– Ну-у… – устрашающе протянул рыцарь. – Это уж… Охрана!

Из толпы выскочило несколько человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Нервно тиская высокие алебарды, они окружили путешественниц, и грозно – ух, грозно! – на их уставились. Один из стражников облизнулся.

– Съесть её! Съесть! – завыли стражники, грозно стуча древками алебард о мостовую. – У-у-у!

– Да ну как! – не согласился рыцарь. – Ничего подобного! Отведите её в мою замковую кутузку. Пусть там перевоспитывается до Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава конца жизни.

– Вы что, с разума все посходили?! – жалобно заорала мать. – Нам домой нужно! Как вы смеете…

– У-у-у! – завыли стражники. – У-у-у-у!

– И эту тоже, – решил рыцарь.

-

По каменным заплесневевшим стенкам еле видными жилками просачивалась вода. Толстые длинноватые цепи, свисавшие то здесь, то там со стенок меркло Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава отблёскивали в мерклом дрожащем свете коптящих факелов. У далекой стенки о чём-то шептались с полдюжины рослых, благонравного поведения крыс.

– Вот и угораздило меня, дочка, на старости лет, – кручинилась, съёжившись на корточках у стенки, бабушка. – Ох и угораздило… И тебя с собой, дурочка древняя, потянула! …Что Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава все-таки будет-то сейчас, а?

– Ну что ты, мать. Я думаю, не так всё это жутко. Быстрее – тупо; тупо и забавно.

– Забавно?

– Ну да! …Понимаешь, что-то пробудилось в жизни после Ивушкиного денька рождения; что-то пробудилось, шевельнулось, задвигалось, – я очень и очень чувствую это. Что-то правильное. Странноватое, непонятное, даже Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава – что ли – пронзительное: и больно тут бывает, и продувает насквозь, но – правильное. …Я вот когда следом за тобой вышла – всё задумывалась: что все-таки это такое дома у нас происходит? что случилось? А случились – мы.

– Не понимаю я тебя, дочка…

– Да я и сама ещё толком недопойму Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, а только – чувствую.

– Что ощущаешь?

Мы. Почему мы сюда попали, и что же все-таки это такое, куда мы попали, и всё, что происходит вокруг нас – мы. С нами, из нас и нами. Вот. И не происходит по сути ничего, и не происходило ранее, а только-то – стоянье у зеркала, стоянье глуповатое Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, пустое… Зеркало нас спрашивает о чём-то, а мы только кривляемся да жеманимся.

– Ну и замудрила ты. Вроде, философией в детстве не увлекалась… Нужно же!

– А и философия… А что такое философия, мать? – это способность верно поглядеть на свои ноги! Осознать, что ноги – это ещё и колёса и крылья… и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава всё что угодно! Следом – возможность; возможность добраться туда, куда по сути хочешь, туда, куда только и имеет смысл добираться. Заодно – осознать: куда…

Бабушка озадаченно смотрела на дочь.

– А Иви? Он что, тоже – мы?

– Ну естественно!

– Ты хочешь сказать…

– Ой, смотри!

Мать дёрнула бабушку за рукав, и показала наверх Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, в сторону поднятой металлической лесенки, по которой их стряхивали в этот подвал. Там – поверху, около входа – был длиннющий узенький скрипучий помост. По помосту – вздыхая, что-то напевное бормоча – расхаживал стражник. А над стражником, под самым потолком, сияли разливной фосфорной прозеленью большие буковкы; надпись:

Т Ю Р Е Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава М Н Ы Й Ф И Л И А Л М У З Е Я

– Как это – музея? – растерянно спросила бабушка.

– Не знаю… Старичок что-то про музей гласил; ну, тот – почтальон…

Стражник не стал расхаживать, – перегнулся через перила, и поглядел на путешественниц.

– Мною любуетесь? Молодцы! Есть, есть чем.

– На тебя полюбуешься Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава – так позже не заснёшь, – сурово одёрнула бабушка. – Ты бы лучше стулья для дам принёс, чем выпендриваться!

– Для чего же стулья? – посиживать? – удивился стражник.

– Ну не умываться же… – бабушка засопела. – Ведь вот балбес!

– Где ж это видано, чтобы в Музее – да посиживать, – саркастически спросил стражник. – Сбрендили, дамы? Может Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, вам сюда ещё и кровать с балдахином припереть?

Бабушка только развела руками.

– Скажите, – жалобно попросила мать, – а вы что, вправду нас будете тут держать до конца жизни?

– А кто вас держит? – оторопел стражник.

– Вы…

Бабушка взвилась:

– Ты, ты, супостат, нас держишь! Нет, скажешь? Ишь, топор на палку нацепил, и мотается Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава здесь, мотается!

– Да идите, на здоровье, – отмахнулся стражник. – Такие гулкие, спасу нет! Ещё обзываются… «Не заснёшь!» …Да на мне, если желаете знать, одёжка новёхонькая, кольчуга – позавчера полировали, а сам я – с юношества был пригодным, вся наша улица на меня налюбоваться не могла! «Не заснёшь!» – произнесут тоже!

– Ну, ты и на данный Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава момент ничего паренёк, – смутилась бабушка. – Извини, если чего не так ляпнула. Но… но ты же ходишь там, наверху, охраняешь нас… да?

– Вот ещё! Я – по своим делам хожу, вы – по своим. Не нравится на меня наслаждаться – катитесь, сделайте милость.

– Как мы покатимся? – поинтересовалась мать. – Вход там, где вы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава… Как? Куда?

– В дверь. …Так-таки и дверей не видите?

А вправду: по всем стенкам, – стоило только поприглядеться, – малоприметные за плесенью и цепями, проступали створы широких стальных дверей. Огромное количество! Чуть не третья часть всех стенок – стальные створы. Нужно же! – огорчились и не увидели…

– Они что, открыты Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава?

– Ага.

– Все?

– Ясное дело. – Стражник усмехнулся. – Как видите, дамы, делали двери, делали… ковали их, ковали… сделали; всё железо на двери ушло – на замки да ключи не хватило. Итак вот…

– И можно идти?

Стражник хмыкнул.

– Издавна пора. Что вы тут торчите-то – в толк не возьму.

– Вот это приятно. – Бабушка оправила Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава юбку и медлительно поклонилась. – Спасибо, голубок. Неплохой ты, не то что твои товарищи.

– А что – товарищи?

– Да давеча съесть угражали. «Съесть её! Съесть!»

Стражник загрустил.

– Разве что… Есть-то им вас никакого резона, – только желудки для себя портить, а припугнуть – нужно. Вы же хулиганы? – хулиганы. А хулиганов все страшатся Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Не припугнёшь вас – так позже такового ужасу натерпишься, пока до кутузки допрёшь! Не много ли что…

– Сами вы все здесь хулиганы, – обиделась бабушка. – А до того, кто нас сюда зафутболил – я ещё доберусь!

– Это само собой… – согласился стражник. – Вот видите, а обижаетесь, что хулиганами посчитали, – хулиганы и есть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава.

Бабушку очень тянуло сделать возражение. Очень. Если б не вялость…

– Пошли, мать.

1-ая же ухваченная за ручку дверь открылась сходу, просто. Из проёма потянул ароматный лёгкий ветерок.

– Прощай, голубь, – махнула рукою бабушка.

– Прощайте. Благодарим вас, – произнесла мать.

– До встречи, – улыбнулся стражник.

И здесь дверь – внезапно туго, быстро, резко – захлопнулась за путницами, чуток Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава было не опрокинув их в прибойную морскую верть.

-

Стояли они на низком утёсе. Ни сзади, ни с боков, ни впереди никаких дверей не было. Не было ни стенок, ни башен; ну и откуда?: вся площадка наверху – метров 5, не больше. С трёх сторон – всё то же: неоглядный, необъятный взором населённый Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава пункт… со всяким населённым пт похожий – от городка до деревни, да и не похожий, – как будто вобравший в себя всё, что когда-либо-где-либо было – и так и сяк – населено. Понизу – справа и слева – пляж, а впереди – море…

Прекрасное море. Бирюзовое, как бирюзовы губки ночного ветра, подставленные первым Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава солнечным лучам. Большущее, как громадна ладонь эха, развёрнутая в безмолвие. Много места, как много места дыхание кузнечика, облизнувшего утро.

Да, естественно… Естественно: море было загажено, море было засижено и залеплено. Прибрежная полоса – пляж – практически прогибалась под тяжестью полуобнажённых тел, вволю сопящих, чавкающих, вопящих. Морское отдаленье как в просыпи Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава пороховой – в просыпи судов да трибуналёнышек: огромных и малеханьких… парусных, моторных, гребных… пёстрых и облезлых… железных, древесных, резиновых… Да, естественно. И всё-таки – море; покарябанное, спелёнутое, незамеченное, но всё-таки – море. Уж такое оно: как его ни огорчай, сколько ни топочись по нему, а всё – отлично!

У подножия утёса, метра Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава на три забредя в море, резвилась Раиса, – та, знакомая торговка из овощного киоска. Раиса быстро приседала в воде, окунаясь по плечи, мелко повизгивала и всячески егозила, искоса посматривая на расположившуюся неподалёку группу парней.

Вот снова: хоть и не самого приятного на свете человека углядели, а всё-таки оттуда Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава… оттуда, куда так стремились возвратиться, где настолько не мало обычного, близкого, где один-одинёшенек посиживал в квартире небольшой мальчишка, по которому так заскучали… так заскучали!

– Раиса! Здрасти, Раиса! – отрадно заорала бабушка. – Мы на данный момент спустимся, подождите нас, пожалуйста!

Раиса испуганно обернулась.

– Нигде от покупателей отбоя нет! – простонала она. Сурово Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава оскальзываясь на гладких донных камешках, что-то жалобное гундося, Раиса стремительно выкарабкалась на сберегал. – Везде найдут! – гудела она. – Корми их, обжор, помидорами, потчуй укропом… Совершенно ужас утратили!

Посгребла свою одежонку, ну и пустилась – напропалую! – наутёк, в массу, в-оборотку грозя утёсу зажатой в кулаке юбкой.

Мать с бабушкой Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава так и не стали спускаться. Так и стояли на крае, оторопело посматривая вослед сбежавшей торговке.

– Одичавшая баба, – решила бабушка. – Совершенно одичавшая. …Нет, ну ты лицезрела?

– Да она никогда другой и не была, – отмахнулась мать. – Что ты…

Они стояли; стояли и стояли. Они осматривались, ероша растерянными взорами всё, до Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава чего только можно было взорами докоснуться. А до чего? – что поменялось? Всё прежнее, приевшееся, – с самого утра приевшееся, а может – с давних времён. И повсевременно хотелось рыдать! – рыдать, рыдать, рыдать… Не плакалось; чего-то не хватало… что-то мешало, – может быть то, что здешность была неузнаваемо-узнаваема, кое Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава-чем до одурения неотъемлема от их самих… плоть от плоти…

Но, пожалуй, плакать-то хотелось только бабушке. Её что-то понявшая дочь хоть и утомилась, хоть и хмурилась другой раз, но смотрела внимательно, трезво, смотрела напряжённо, – всё больше в себя, чем по сторонам, разумеется, нечто такое внутри себя найдя, до чего-то Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава дотронувшись. ...Бабушка побаивалась: не тронулась бы дочка разумом; по теперешнему житью – длительное ли дело… Уж очень тиха! За себя бабушка не страшилась; с тем и отругивалась, что ни случай, – рассудок сберегала.

…В один момент – невесть откуда – грянул собачий рык. Нет, не рык – взвыв, трельный трепетный хрип, колыхнувший глади Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава морские, вздыбивший-поднявший волну. Так: не видно было волны, тем паче поднятой на невероятную высь, но внятно-неуловимо стянулось море в точку одну; стянулось – да тотчас же и опало, расслабилось. Вот: прежним – прежне – осталось море… но совсем не прежним – познавшим клич.

Мать и бабушка сразу вздрогнули, – притиснулись друг Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава к другу, нервно дыша. …Не ужас. Это – кроме ужаса. Клич. …Ах! прижаться бы к морю, расспросить бы его! Как просто клич проникал в уши, и только едва-едва касался разума!.. Что все-таки делать? – что-то, наверняка, можно… здесь бы, наверняка, поднапрячься… Не каждый же денек! А если и каждый – исключительно в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава удовлетворенность.

«Я лицезрела и слышала… – задумывалась бабушка. – Я лицезрела и слышала! …А – что?»

«Как это отлично… – задумывалась мать. – И как тяжело, тяжело… И как отлично!»

О! как приятны, как увлекательны были им эти мысли. Казалось бы: чего там такового? – так это только казалось бы. Даже то, что Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава они лицезрели на данный момент с утёса, – куда как наименее в энтузиазм, как будто – вскользь…

Вот: люди… различные тс, снующие по земле, по воде, по воздуху… строения, улицы, мосты, фонари – всё, разом – вздрогнуло, подламываясь, проседая, подскакивая, искажаясь… зной… зной… пустыня поёт мираж… Вечернее солнце – обернулось полуденным, и звучно – звучно! – захохотало, вскидывая сверкающие Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава парящие руки к горящей голове. Место передёрнулось, стягивая – сиюмгновенно – и вновь разбрызгивая бессчётные личины. Ах! – оголилось, но так: мимолётно… мимолётно… – визжащее зеркальное нутро; ах! опрокинулся – и летишь, летишь… жеребец под тобой – невесомый, родной – по верхнему дыханию подснежников, по всполохам зорьего шёпота; …и вновь исплеснуло шторы. Вот Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава: показалось: вздох… Место утомилось вздохнуло; присело на камень; отёрло со лба пот…

Утомилось прикрыло веки…

…Растреснулся – проступая из ничего – горячий костёр. У костра, на полянке, оплетённой высочайшими шелестящими берёзами, посиживал оборванный худенький человек. Измождённый… Но измождённость – не измождённость отчаявшегося, заплутавшего, запропавшего, а праздничное, зияющее облачение, выстраданное и сошедшее, драгоценное, омудрённое. …Человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава смотрел на пламя… в себя.

Любая из дам ощутила в нём что-то неуловимо знакомое, несказанно своё. И человек, и костёр, и поляна – вроде бы ещё не оплотились, не утвердились, – ну и не делали к тому ни мельчайших ползновений, но ясность уже имели, но имели значение, смысл Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава.

– Э-эй… – тихонечко позвала мать.

– Э-эй… – тихонечко позвала бабушка.

Человек отвёл взор от огня. Человек поглядел на дам. Его лицо было неотличимо, - черты растворились в морщинах и тиши, – но из зрачков, свистящих, как дующий на луну степной суслик, летелись язычки пламени.

Они смотрели друг на друга. Они длительно смотрели друг Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава на друга.

– Где мы? – шёпозже позвала мать. – Где мы?.. Мы заплутались и не знаем что делать, куда идти. Нам никто не гласит… Может быть, вы нам скажете?

Человек молчал.

– Пожалуйста… – просительно пришепнула бабушка. – Нас ждёт небольшой мальчишка… Где мы? Для чего?

Человек молчал. Из его зрачков летелись Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава язычки пламени, наполняя дрожащий воздух, свиваясь, танцуя немеркнущий узор. И из узора – шорох… шорох… шорох… слова

«На вереске… на горе… на верхушке ветра… – какая разница? Вот он я: сижу. …Медведь… либо лошадка… либо блоха… может быть – гул ручья либо край облака… – вот пустяк! Вот он я: сижу и смотрю на вас. Тыщу Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава лет… миллион лет… миллион миллионов лет… – сколько? – но можно издержать в миллион раз больше, в миллион миллионов раз, только бы повстречались наши взоры! – повстречались, обвенчались. …Можно согреть вереск, сидючи на нём. Можно заморозить. А можно и остаться незамеченным, и только взору вересковому открыть себя, – только взорами, взорами, взорами, до Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава капельки, до венца.»

– Ещё понятней стало… – жалобно замигала бабушка. – И как? как?..

Человек распрямил спину. Человек встал, чуток оттолкнувшись от земли пальцами, расслабил плечи. Человек заговорил, и глас его был тихий, и глас его был прямой, без рытвин, скошенностей и цветов.

– Идите.

– Куда? – хором выдохнули мать и бабушка.

Человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава улыбнулся. Человек вдумчиво обернулся на костёр, и, присев на корточки, подбросил в огнь несколько сухих ветвей. Не вставая – обернулся к дамам.

– Вот. Слушайте. Так расскажу… Только вы уж, пожалуйста, понимайте. – Человек помолчал. – …Три денька я посиживал на дереве. На четвёртый – попробовал слезть с него, но нашел, что тело стало немощным. …Я Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава зарыдал. И попробовал ещё. Но опять не сумел. …Тогда и я остался посиживать на дереве. И просидел ещё три денька. А на четвёртый, когда я попробовал осознать: как мне слезть с дерева, я нашел, что разум мой стал немощным. …Я зарыдал. И попробовал ещё, и ещё раз Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава осознать, но ничего не вышло. …Тогда я остался посиживать на дереве. И просидел ещё три денька. А когда опять попробовал слезть с дерева, то нашел, что – нет, не могу… что жизнь моя оказалась совсем немощной перед этим явлением. …И ещё просидел один денек. И уже не пробовал слезть с дерева Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. …И конкретно здесь я нашел, что стали всесильными тело моё, душа моя, разум мой. …Тогда и я слез с дерева. И крепко коснулся ногами земли, а головой – неба. И выкрутил все кармашки, и не нашёл в их ни 1-го вопроса. …Да: я больше не спрашивал, куда идти. Нет Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Я просто пошёл.

Человек замолк и опять стал глядеть в костёр. Огнь в костре разгорался; огнь становился всё крепче и выше… и крепче и выше и обширнее.

– Ах так… Вот оно как… – Что-то до бабушки, непременно, дошло, но это самое «как» зависло внятным-неопределимым, забеспокоило… Беспокойству – вскользь, – шевельнулось (для Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава чего?) подозрение. – Простите, а вы не понимаете 1-го старичка? – здесь кое-где мотается…

– Я знаю много старичков, – не оборачиваясь, произнес человек. – И старичков… И зрелых… И молодых…

– Да нет! – отмахнулась бабушка. – Есть здесь один таковой… таковой… не желаю гласить – какой, чтобы компании не портить. Он ещё почтальоном себя прозывает Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, с сумкой мотается…

Человек, не вставая, оборотился к бабушке и пристально на неё поглядел.

– Это – Пёс.

– Кто-кто? – опешила мать.

– Вот видишь, – обрадовалась бабушка, – всем досадил! Все, – бабушка щедро махнула рукою в сторону костра, – псом его считают!

Человек усмехнулся. Недоумённо покачал головой.

– Я не считаю его псом Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, – тихо проговорил, понятно. – Просто он – Пёс.

Зашелестели, заволновались берёзы. Слитный стеклянный плеск лавиною узкой, лавиною трепетной завертел, заволок поляну.

Ни берёз, ни костра, ни человека, сидячего у костра – необычного, и почему-либо близкого-близкого.

А в там, куда они только-только смотрели, беседуя, недоумевая, вновь показался город, немыслимый нескончаемый город, шальной, пёстрый Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава. Но: ни в городке, сколько можно было узреть, ни на пляжном побережье, из которого возносился утёс, не было ни 1-го человека. Делся люд куда-то! – ну и ну… Не было машин, экипажей, не было воздушных шаров, дирижаблей, вертолётов, не было кораблей и лодок, – ничего не мелькало, не маячило Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава, не ревело, ничего не верещало… даже и не задумывалось.

Грелись шебуршистыми стайками под мягеньким вечерним солнцем воробьи. В медленном прогуливании погромыхивали коготками по карнизам голуби. У высочайшей изгороди мраморного омшелого дворца вдумчиво жевал кинутую кем-то пёструю шапку грациозный голубоглазый жираф. Покачивались на волнах чайки. Разбрасывая округленные гладкие камни, по Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 13 глава берегу носилась туда-сюда – вперегонки – стайка весёлых больших крабов. …Пронзительно пахли липы. Драгоценно и девственно сверкала пыль, очевидностью собственной напоминая Время.


ti-ne-budesh-zahvachen-vrasploh-bolshimi-peremenami.html
ti-ne-smozhesh-vernutsya-domoj-11-glava.html
ti-ne-smozhesh-vernutsya-domoj-5-glava.html